Подождите, идет загрузка

«Мстителей» не судят

Алексей Гусев - 22.10.2015

Почему присяжных для суда над "приморскими партизанами" снова не нашлось

Как сообщает газета "Коммерсант", Приморский краевой суд в четвертый раз не смог создать коллегию присяжных на повторном процессе по делу "Приморских партизан". Явился только 21 претендент, что по закону недостаточно для формирования коллегии.

Процесс над бандой "партизан" возобновился после того, как в мае Верховный суд изменил приговор ее осужденным членам. Присяжных несколько месяцев не могли набрать и на первом процессе, в 2011 году.

Объяснить, почему люди не желают идти в присяжные по громкому делу, довольно легко. За бандой, занимавшейся в Приморье отстрелом милиционеров, в общественном сознании закрепилась четкая репутация "робин гудов".

Никого не волновало, что помимо этого банда занималась банальными грабежами, угоняла автомобили, "чистила" квартиры и магазины. Они мстили органам правопорядка. Точка.

Тогда, в 2011 году, опросы показывали, что 34% россиян считают "партизан" "людьми, доведенными до крайности произволом", а 14% — "народными мстителями". 34% отвечали, что россиянин должен бояться больше не их, а саму милицию.

Вокруг них быстро родилась особая аура. Видеоролик, где "борцы за народную правду" заявляют, что у нас "народ беззащитный и безропотный, но есть и те, кто не боится" стал распространяться в интернете вирусным образом. В результате в Томске суд даже приговорил местного жителя за его публикацию по статье "экстремизм".

История с "Приморскими партизанами" — отличная иллюстрация такого понятия, как "социальный бандитизм". Ее сформулировал британский историк-марксист Эрик Хобсбаум. По его мнению, революционных крестьян-разбойников в Мексике под руководством Панчо Вильи, венгерских гайдуков, бразильских кангасейро объединяло одно — все эти были формой архаичного, присущего крестьянскому обществу в период его разложения капитализмом социального протеста, включавшего элементы разбоя и борьбы с общественным строем. Вокруг них неизменно витала особая мифология, крестьянское общество их пассивно поддерживало.

Как подобные социальные явления могли возродиться уже в 21 веке в России, пережившей урбанизацию?

Это вполне объяснимо — деиндустриализация экономики, массовый возврат к формам даже докапиталистического, натурального хозяйства в 90-е, а отчасти и в 2000-е годы, выпадение государства из целых сфер общественной жизни в 90-е годы, рост организованной преступности как единственной формы "общности", а затем возврат государства в 2000-е, но уже в форме сращивания криминала, бизнеса и власти.

Конечно, такого рода эволюция не могла не привести к архаизации политической борьбы — замещения самоорганизации и особых общественных структур для борьбы — партий, профсоюзов — аморфными сетями более или менее пассивной поддержки "героев" и "народных мстителей". И, как и говорил Хобсбаум, агентом коренных социальных преобразований подобные раздробленные сообщества, объединенные только мифом "партизанщины" выступать не могут.

И тем не менее, нельзя не замечать, что стабилизация российского капитализма в его "государственнической" форме вызвала не только эту политическую реакцию, но и создала предпосылки для пусть и слабого, но рабочего движения — сначала на автомобильных заводах, затем в пищевой промышленности, а теперь, возможно, и на "старых" заводах и среди бюджетников — врачей и учителей. Исходить из этой тенденции, понимая всю ее незаконченность и слабость, закладывать ее в основу политической стратегии — это единственная перспектива для российских левых, вопрос их выживания.