Подождите, идет загрузка

Левая организация и её социальная база

21.09.2013

Чем напряженнее социальная и политическая борьба, чем больше обостряются в левой среде дискуссии по актуальным вопросам, тем чаще звучат те или иные соображения о том, как именно должна быть устроена социалистическая политическая организация, какие цели (стратегические и тактические) перед собой ставить, как расставлять приоритеты в своей деятельности.

Организация рабочего класса.

Пожалуй, самым фундаментальным здесь является вопрос о целеполагании и напрямую вытекающие из него вопросы, во-первых, формы и структуры организации, а во-вторых, выделения приоритетных направлений работы. Если только мы исходим из того, что, в конечном итоге, смыслом существования левой организации являются не просто артикуляция политической позиции или «предложение оригинального проекта», но и достижение вполне конкретных результатов — от текущей мобилизации и объединения различных частей рабочего класса до социалистической революции и уничтожения частной собственности, — мы приходим к необходимости в дееспособной классовой организации. В организации, готовой прежде всего к эффективной практической реализации поставленных целей и, простите за банальность, эту практику рассматривающую как единственный критерий истины. Итак, какого же рода может быть эта структура?

Разумеется, как отчетливо демонстрирует печальная история европейских системных левых, это не может быть традиционная партия. Примером тому повсеместная деградация социал-демократов, к настоящему моменту почти неотличимых от неолибералов, вырождение еврокоммунистов, косность, сектантство и политическая импотенция сталинистских партий, подобных греческой KKE — и, конечно же, общая для всех «старых левых» тенденция к бюрократизации и центризму, выхолащивающему саму суть классовой политики. Не менее прискорбно выглядит опыт сектантских «партий» и «интернационалов» — проходят года, но замкнутость в своем мирке так и не позволяет жабе догматическим теоретическим изыскам превратиться в прекрасного принца массовой рабочей организации.

К сожалению, не слишком впечатляет и продуктивность молодых парламентских левых коалиций, таких как Die Linke, Enhedslisten, NPA или ΣΥΡΙΖΑ. Все эти объединения в той или иной степени увязают в компромиссах и полумерах (причем полумерах, в отличие от действий реформистов прошлого века, даже не направленных прямо на улучшение некоторых аспектов жизни трудящихся), фактически отказываясь от систематической внепарламентской борьбы и, в конечном счете, отрываясь от собственной социальной базы. Плюс ко всему, их положение осложняется перманентным внутренним конфликтом между различными крыльями коалиций — конфликтом, неизбежным для «широкой левой».

Однако, сколь бы ни был велик соблазн провозгласить полный отказ от партийности как таковой и перориентацию на горизонтальные, сетевые структуры, этот путь также выглядит тупиковым. Порожденный тихим омутом «золотого века» социального партнерства скепсис западных левых мыслителей — от Маркузе и Делеза до Негри и Лаклау с Муфф, — по поводу индустриального пролетариата и привычных форм его организации, оказался не слишком обоснованным, равно как и их надежды на эффективность новых, децентрализованных форм. Структуры, основанные на маргинальных аффинити-группах, так и не смогли показать, что способны к долговременному организованному действию, не смогли привлечь к себе симпатии хоть сколько-то заметную часть пролетариата — не говоря уже о том, чтобы объединить его. Не вызвали энтузиазма у рабочих масс, — даже во время кризисов, даже в условиях падения доверия к традиционным партиям, — радикальные операистские и автономистские группы. После многообещающего старта в Сиэтле поистрепалось, оказавшись неспособным ни на что кроме редких уличных акций, альтерглобалистское движение. Не смогли пока что стать серьезной силой и движения, подобные Occupy Wall Street, практически сошедшие на нет из-за неспособности к длительной организованной работе, необходимым условием которой является централизация и дисциплина.

Зато движения, выстроенные снизу, демократические, но в то же время организованные, апеллирующие к классовым противоречиям, — не важно, рабочие, студенческие или иные, — по-прежнему демонстрируют способность к долгосрочной борьбе и к реальному достижению каких-то целей. Что характерно, не только удачи марксистских сил, но даже и относительно успешные примеры действий анархистов (от махновщины до CNT и FORA) предполагали вовсе не «стихийную самоорганизацию» масс, но достаточно четкую организационную структуру и, более того, политическое руководство, о необходимости которого, кстати, честно писали Махно и Аршинов в своей «Платформе».

Как бы тривиально и старомодно это не звучало, но любое реальное движение в сторону социализма может быть осуществлено только хорошо организованной, классово сознательной пролетарской массой. Таким образом, мы приходим к необходимости в организации, с одной стороны, централистской, связанной внутренней дисциплиной и единством политической линии; с другой стороны, полностью демократической, не допускающей бюрократизации и произвола политического руководства; наконец, с третьей стороны, не вязнущей в теории, но ориентированной на конкретную практику и теснейшую, непосредственную связь с массами.

Итак, мы высказали общие соображения о форме и целях рабочей организации, ее «идейный каркас». Однако, из одного каркаса, из одной установки на совместную практику работы в массах невозможно вывести, какой эта практика должна быть. Меж тем, приоритетные направления организационной активности определяются прежде всего особенностями социальных групп, которые мы считаем в ближайшей перспективе наиболее восприимчивыми (согласно своему социально-экономическому положению и иным объективным обстоятельствам) к левой повестке и, таким образом, к «левой» политизации, к организации в единую классово сознательную силу. Более того, постольку, поскольку рабочая партия опирается на действие масс, ее эффективность прямо зависит от способности этих масс к устойчивой самоорганизации.

Расстановка приоритетов: где искать, а где не искать социальную базу
В левой среде существуют разные варианты ответа на вопрос о том, какие слои пролетариата являются приоритетными для текущей работы, а какие по тем или иным причинам менее восприимчивы к левой повестке дня или менее готовы к организованным действиям.  Однако, в последние два года (особенно в Москве и Петербурге) то и дело звучит мнение, — на наш взгляд, деструктивное, — что приоритетной группой для левой является аудитория «болотных протестов». Сторонники подобной точки зрения апеллируют к доселе почти неведомому путинской России феномену «массовой политизации», считая, что сам факт обращения определенной прослойки жителей крупнейших городов к политике вообще и к митинговой активности в частности обязывает левых любой ценой включиться в борьбу за идеологическую гегемонию в среде протестующих и более того, сделать эту борьбу основной формой активности.

На первый взгляд, такая логика в чем-то понятна. Прецедент мобилизации части столичных жителей действительно заслуживает внимания и осмысления. И даже больше, по своей сути процесс мобилизации участников столичных протестов не слишком отличается от процесса мобилизации, скажем, участников социальных движений: в конечном счете, и в том, и в другом случае речь идет об осознании группой людей некоего общего интереса, неудовлетворенности, которую можно разрешить только совместным действием. Однако, схожесть в общих чертах алгоритма мобилизации с лихвой компенсируется различием в конкретных проявлениях и, разумеется, в целях. Очевидно, что, скажем, националистические акции или митинг владельцев малого бизнеса — это тоже мобилизация и тоже осознание некоторого группового интереса (насколько объективного — другой вопрос), но мотивы, двигающие участниками и формы, которые они избирают, отличаются от мотивов участников трудовых или социальных протестов. То же можно сказать и об условной «болотной»: и внешние проявления «общедемократического протеста», и мотивация его участников, не просто радикально отличны от таковых в среде активистов профсоюзов или социальных инициатив, но и делают нынешних столичных протестующих практически невосприимчивыми к левой идее.

Для того, чтобы проиллюстрировать этот тезис, поставим вопрос о структуре, природе и динамике «болотного протеста».

Как известно, классы (или, если угодно, «классы-в-себе») в марксизме строго и формально определяются по отношениям собственности; в капиталистическом обществе, каковым, без сомнения, в полной мере является РФ, собственники средств производства (или фактически распоряжающиеся оными лица), не занятые в производственном процессе образуют буржуазный класс, отчужденные от средств производства наемные работники — пролетариат и, наконец, собственники, вынужденные в то же время трудиться составляют мелкую буржуазию. Разумеется, азбучной истиной является тот факт, что место в системе производственных отношений не обязано строго коррелировать ни с уровнем дохода (иной высококлассный наемный специалист может оказаться обеспеченнее разоряющегося буржуа), ни тем более с образованием, областью занятости, этнической принадлежностью и другими объективными факторами, безусловно влияющими на сознание людей, так что наибольший интерес для марксистского социального анализа является рассмотрение групп внутри классов. Некоторые такие группы, связанные сферой деятельности, общим культурным кодом, а иногда и географией, без труда можно выделить в современном российском рабочем классе. Это, к примеру, и индустриальные рабочие (которых, в свою очередь, можно условно разделить на работников «старых» и «новых» предприятий), и т. н. прекариат (в том числе мигранты, как несколько обособленная подгруппа), и, конечно же, работники умственного труда, среди которых наблюдается, возможно, самый широкий разброс: от полубесправных «бюджетников» через рядовых специалистов и служащих до относительно привилегированного слоя столичных специалистов, который можно поименовать «новой рабочей аристократией» — разумеется, никак не связанной исторически с рабочей аристократией, рассмотренной классиками, но по сути занимающей ту же нишу относительно благополучной, обуржуазившейся верхушки пролетариата.

Это сконцентрированные главным образом в столицах офисные работники — руководители низшего или среднего звена, либо квалифицированные специалисты, занятые в востребованных областях сферы услуг (таких, как финансы, маркетинговые коммуникации, некоторые сферы IT, такие, как внедрение и т. п.). Относительно высокий спрос на их рабочую силу на столичном рынке труда позволяет им претендовать на доход выше среднего и, таким образом, не слишком задумываться о социально-экономических проблемах, таких как урезания в бюджетной сфере или вопиющие нарушения ТК. Несложно видеть, что общий тон оппозиционных акций был задан именно этим слоем, — и тот факт, что на подъеме протестного движения на улицы выходили бюджетники, студенты, мелкие буржуа или даже рабочие, не делает доминирование «новой рабочей аристократии» и мелкой буржуазии менее явственным. На баррикадах 1848 г. тоже было великое множество нищих Гаврошей, что никак не отменяло идеологической гегемонии мелкой и средней буржуазии, недовольной Луи-Филиппом. И, несмотря на желание некоторых левых объявить «болотный протест» мелкобуржуазным или, напротив, «общенародным», следует признать, что ни мелкие собственники, ни малоимущие слои пролетариата не составляли значимой части протестующих, а их требования остались практически не затронуты в риторике «болотной».

Косвенно убедиться в правильности подобной оценки социальной структуры аудитории «болотной» (и, в особенности, электората Навального) можно и обратившись к цифрам. Если верить отчетам «Левада-центра», в декабре 2011 г., 8% опрошенных митингующих относились к владельцам бизнесов, еще 16% — к менеджменту и 56% — к специалистам с высшим образованием; при этом 39% опрошенных митингующих ответили, что «могут покупать дорогие вещи, такие как холодильник или телевизор, но не могут купить автомобиль»; еще 27% могли позволить себе и автомобиль и, наконец, 5% заявили, что могут ни в чем себе не отказывать. По данным ВЦИОМа того же времени большинство опрошенных определило себя, как офисных работников (18%), госслужащих (12%), работников сферы IT (10%)» (причем стоит помнить, что IT — это не только кодинг, но и, например, бизнес-аналитика). Стоит заметить, что не только апеллирующие к цифрам «Левада-центр» и ВЦИОМ, но и использующий иную методологию и, вдобавок, симпатизирующий протестующим Александр Бикбов по итогам первых зимних акций отмечал, что всех интервьюированных объединяет высокий уровень образования и склонность к индивидуализму («управлению своей жизнью»), что в целом отражает скорее сознание «новой рабочей аристократии».

Далее, опросы того же «Левада-центра» на «Марше Миллионов» 15 сентября 2012 г. показывали небольшой сдвиг в сторону менее привилегированных и имущих слоев, но к лету 2013 г. возобладал изначальный баланс: среди протестующих 12 июня оказалось целых 30% «покупателей автомобиля» и 10% «ни в чем себе не отказывающих»; при этом до 10% выросла и доля бизнесменов, хотя процент управленцев снизился до 11%. Итого, мы видим, что за последние три года только эксплуататорских элементов среди «болотных протестующих» насчитывалось от 19% до 24%, а людей с доходом существенно выше среднего — от 19% до 40%. Если учитывать, что непринужденная покупка бытовой техники на зарплату менее 46 тыс. руб. также проблематична, то до 74% протестующих можно отнести к располагающим доходом не ниже среднего. Таким образом, даже по косвенным коррелятам можно оценить процент «новой рабочей аристократии» и мелкой буржуазии среди столичных сторонников «болотной оппозиции» как достаточно высокий.

Все эти цифры были бы бессмысленным начетничеством, ничего не говорящем о природе «болотной» аудитории, если бы не критически важная роль особенностей социального бытия (и, таким образом, сознания) ядра «болотной». Сознание же это, повторимся, фактически буржуазное. Удовлетворительный уровень дохода, сносные условия труда, сознательные усилия руководства по воспитанию лояльности в работниках — вытекающее из этих предпосылок осознание своего привилегированного по сравнению с большинством жителей РФ положения объективно и неизбежно заставляет «болотного» активиста из числа «новой рабочей аристократии» обращаться не к левой, а к центристской или даже правой политической позиции.  Знакомство с внешними атрибутами европейской жизни тем более склоняет к принятию либеральной, а то и национал-демократической идеологии.

Однако даже если предположить, что каким-то мистическим образом часть оппозиционного актива из числа офисных специалистов с доходом выше среднего удастся «переманить на левую сторону», это не решит другой порожденной объективными обстоятельствами проблемы этого слоя — атомизированности и следующей из нее неспособности к эффективной самоорганизации. Индивидуализм офисной работы, а также корпоративная культура, поощряющая конкуренцию между сотрудниками, лишь способствуют разобщению представителей «новой рабочей аристократии». И из этого следует не менее неприятный для «болотных левых» вывод: московские протестующие в текущих обстоятельствах могут быть только пассивным электоратом с эпизодическими вспышками волонтерской активности, но не постоянно действующей силой.

Мобилизация и «мобилизация»

Вернемся к высказанному выше тезису об организованном и долгосрочном действии осознающих если не классовый, то хоты бы групповой интерес трудящихся как необходимом условии эффективности рабочей организации.

Центральным здесь становится вопрос эффективной и долгосрочной мобилизации масс, способность к которой напрямую зависит от объективных условий социального бытия представителей того или иного слоя. Если осознание проблемы условий труда в цеху или неблагоустроенности дома и двора приводит к поиску соратников в довольно четко очерченном и более или менее знакомом кругу, то неудовлетворенность столичного клерка тем или иным аспектом политической системы может привести его только в интернет или на площадь — т. е. в предельно аморфную и неопределенную среду. Локализованный коллектив (аффинити-группа, если угодно) способен к долгосрочной эффективной работе именно за счет межличностных связей и общей практики; улица, протестующая по «болотному» типу — это всегда множество атомов, изначально не объединенных никакой общей деятельностью. Относительно «светлыми пятнами» тут являются наблюдательское движение 2011 — 2012 гг., «Оккупай» и участие в избирательных штабах оппозиционных кандидатов, но совершенно ясно, что, во-первых, это лишь очень незначительная часть протестующих, а во-вторых, такие инициативы крайне ограничены во времени.

Думается, что не в последнюю очередь именно атомизация протестующих, так и не преодоленная за без малого два года, определила характер «болотной» — а именно дискретность и спорадичность политической активности, готовность протестующих беспрекословно следовать за артикулирующими политическую повестку лидерами и привязка любой активности «снизу» к политическим решениям «сверху». В отличие от любой локальной социальной инициативы, политический протест последних двух лет в принципе не основан на самоорганизации (если не считать такой способность прийти с плакатом в назначенное кем-то место и время).

Поэтому же совершенно неслучайной выглядит роль Алексея Навального. Несмотря на то, что в голосовании за него и вообще сплочении вокруг его фигуры все еще силен чисто протестный компонент («лишь бы против власти») — решительно невозможно игнорировать все набирающий силу тренд поддержки Навального как вождя. Крайне логичным выглядит то, что внимание и симпатии ядерной части «общедемократического движения» — во-первых, en masse объективно восприимчивой скорее к правой идеологии, а во-вторых неспособной к долгосрочной низовой активности и ищущей харизматичного лидера с указующим перстом, — оказались отданы именно его фигуре. Не стоит, конечно, недооценивать мастерство, с которой его штаб провел недавнюю кампанию, действительно мобилизовавшую, пусть и однократно, волонтеров и избирателей. Но и тот факт, что на стороне Навального изначально были объективные обстоятельства, должен лишний раз заставить левых спросить себя, имело ли смысл бросать на работу с «болотной» столько сил.

Иные, конечно, могут возразить, что, во-первых, большинство протестующих весьма позитивно отзывалось о сохранении базовых социальных гарантий вроде бесплатной медицины, а во-вторых, далеко не все поддержали Навального именно как лидера, а не как техническую «протестную» фигуру. Иные видят здесь лазейки для мобилизации по крайней мере какой-то части «болотной» массы уже под левыми, а не либеральными лозунгами. Однако, во-первых, именно готовность забыть о социальном наполнении и даже о политических разногласий в угоду «общедемократической» повестке (какие бы авторитарные формы она не принимала) в первую очередь должна свидетельствовать о неготовности мыслить не то, что классовыми категориями, но даже категориями узкогруппового интереса — т. е. об отсутствии необходимого условия актуализации левой идеи. Во-вторых же, нужно понимать, что пока собственно демократическая повестка превалирует над социально-экономической, инициатива всегда будет за либералами — которым ничего не стоит временно поиграть в умеренно-левых популистов и которые, за счет финансовых и административных ресурсов, всегда будут обыгрывать настоящих социалистов на этом поле. Хорошей иллюстрацией может служить тот факт, что за прошедшие два года в левые организации сумели закрепиться практически только те вновь пришедшие активисты, которые и до начала протестов симпатизировали социалистической идее. Путь же к сердцу среднестатистического «болотника» оказывается для левых надежно закрытым.

Разумеется, нельзя воспринимать перечисленные нами черты ядра «болотной» как клеймо непреходяшей, имманентной реакционности столичных средних слоев. Это такие же наемные работники, которые так же могут стать жертвой рыночных отношений и так же потенциально способны прийти в локальные (например, жилищные или экологические) инициативы. Не говоря уже о том, что в условиях экономического спада многие ныне высокооплачиваемых специалисты могут оказаться жертвой радикального ухудшения положения, а то и безработицы. Да и говоря о мелких буржуа — к слову, неизбежно пролетаризирующихся во время кризисов, — не стоит забывать, что на определенных этапах часть их может выступить и союзником рабочих. Однако сейчас, в тех социально-экономических условиях, которые мы имеем, невозможно говорить о сколько-нибудь заметной поддержке радикальных левых идей в «болотной» среде. И, хотя из этого никак не следует отказа от уличной политики и попыток привлечь сторонников из самых разных слоев пролетариата, это значит, что сосредоточить основные поиски социальной опоры стоит за пределами аудитории либеральных митингов.

«А где же?» — прозвучит резонный вопрос. Ответ будет скучным и банальным: в профсоюзах и социальных движениях, т. е. там, где людьми движет низменный и шкурный интерес — но интерес, априори свидетельствующий о большей восприимчивости к левой повестке, интерес, при правильно поставленной работе неизбежно перерастающий в классовый. Только планомерная работа левых по оформлению этого интереса в нечто большее, только культивация классового сознания может принести в полном смысле слова политические плоды.

Не стоит бояться политического нигилизма, свойственного этой среде и, в частности, приведшего к очень быстрому затуханию массового протеста в провинции (в отличие от двухлетней столичной эпопеи). Сама по себе политизация — из которой, как иногда кажется, ряд левых активистов создают по себе культ — не обязана быть положительным явлением. Более того, в современных условиях именно отвращение к системной политике является основным драйвером участия в левых и социальных инициативах для недовольных по всему свету — примеров тому несть числа, от студенческих бунтов в Квебеке или Чили до протестных голосований в Италии и фактического возрождения коммунитарного движения в Испании. Не следует бояться неполитизированности отдельных слоев, не следует чураться антипартийных настроений в массах; они всего лишь служат индикатором того, что политика — правительственная или оппозиционная — на данном этапе не удовлетворяет потребностей тех или иных социальных слоев, не может достучаться до них и предложить им нечто, ради чего стоит действовать. Ведь средний рабочий, не вступающий в профсоюз, делает это не из какой-то имманентной реакционности или пассивности, а потому что не имеет перед собой положительных примеров успешных профорганизаций и/или не видит возможности организовать таковую на своем предприятии. Так же и человек, не идущий на выборы, делает это не из-за неизбывной лени, а потому что не видит в них инструмента решения проблем, не более того. Из этого не следует, что к любой иной инициативе он будет столь же глух.

Напротив, пришедший на выборы и осознанно проголосовавший за одного из кандидатов очень четко обозначает свою лояльность той или иной политической программе и веру в возможность изменений, инициированных изнутри политической системы. Для западных радикальных левых это практически всегда оборачивается поражением от социал-реформистов (помимо общей «системной» риторики, пользующихся финансовыми и административными ресурсами и поддержкой профбюрократии из традиционных тред-юнионов) или вовсе от «антиполитиков» вроде итальянского политического клоуна (в буквальном смысле слова) Бепе Грилло. В случае РФ такой силы — весь политический ландшафт сводится к партии власти, да насквозь продавшимся политическим зомби вроде КПРФ и лишенным реальных шансов правым разного толка.

Апатия, а вернее негативизм большинства российских трудящихся по отношению к политическим структурам — это не бедствие, а исторический шанс, возможность вовлечь (потенциально — массово вовлечь) людей в «сферу влияния» левых через локальные, внешне деполитизированные инициативы (например, профсоюзные, жилищные, экологическые и др.). И, поскольку, как учит нас марксистская психология, сознание есть, в конечном счете, производная деятельности, то путь «расширения» изначально внеполитических узкогрупповых интересов до интересов классовых посредством сочетания организованной практики и теоретической подготовки вновь приходящих активистов оказывается более логичен и правдоподобен, чем «сужение» до таковых «политических» абстрактно-демократических установок путем информационной работы.

Тактика радикальных левых в сегодняшней России

Итак, постулируя необходимость ориентироваться на практическую деятельность и, если так можно выразиться, неравномерность распределения «восприимчивости к классовой политике» среди различных социальных страт, мы приходим к демцентралистской рабочей организации, «вырастающей» из среды непривилегированных слоев рабочего класса и ведущей в этой среде непосредственную работу с массами и изнутри масс.

Профсоюз (или иная социальная инициатива) без тесной связи с партией, без идеологического элемента обречен в лучшем случае на постепенное превращение в лишенную долгосрочной стратегии сервисную структуру, а в худшем — на бюрократизацию и гибель.

Партия, лишенная возможности работать в социальной среде, неизбежно вырождается либо догматическую секту, либо в гнездо оппортунистов, цепляющихся за любой сиюминутный повод, но так и не получающих устойчивой поддержки масс.

Тесная спайка партийных структур с профсоюзными и социальными движениями, даже частичное «взаимопроникновение» партийного и «трудового/социального» актива должно не только обеспечить левым устойчивую базу поддержки, но и уберечь партию от сектантства и бюрократического перерождения.

Безусловно, подобная риторика может звучать архаично, а сам процесс выстраивания подобной «симбиотической» партийно-социальной структуры — быть длительным, трудоемким, рутинным и приносить плоды далеко не сразу. Более того, для полноценной его реализации придется отказаться и от желания превратиться в политбюро, посылающем директивы в массы, и от идеи бросить все силы на борьбу за идеологическую гегемонию в уютном мирке столичных митингов и оппозиционных медиа. Но если мы, социалисты, действительно хотим вырваться за рамки ритуальных акций, преодолеть патологическую оторванность от своей социальной базы и, в конечном счете, хотя бы немного приблизиться к пролетарской революции, мы будем вынуждены следовать именно этому пути, а не более красивым и менее обязывающим сценариям, срисованным с картинок про 1917 или 1968 (по вкусу) год. Только этот путь и может быть эффективным, и уже показывает свою эффективность не только в исторической перспективе и в современном зарубежье, но и на примере текущей работы политических активистов в профсоюзных и социальных движениях в Калуге, Перми, Иркутске, Ижевске и т. д.

На это возражают о том, что опыт профсоюзов и социальных движений сугубо локален, обусловлен исключительно уникальным стечением обстоятельств в конкретных регионах и, главное, почти нигде не привел к значительному росту численности левых организаций. Во-первых, в реальности опыт рабочего протеста Калуги ничуть не более локален, чем опыт «общедемократического» протеста Москвы и Петербурга: как форма и содержание «Болотной» диктовались прежде всего ее социальной природой — и могли бы иметь место в любом другом городе с большой долей «новой рабочей аристократии» в населении, так и «опыт Калуги» переносим на любые «новые предприятия». То же можно сказать и о пермском опыте работы в жилищном движении. И если уж признавать за «болотными» протестами звание имеющего глобальную ценность феномен — то таковыми следует признать и трудовые/социальные движения в вышеперечисленных городах. И, к слову, если Навальный нашел специфический подход к «болотному электорату», то задача левых не ворчать на «неправильных рабочих», а искать релевантные подходы к своим целевым социальным группам — тем паче, что успешный «локальный» опыт — под боком и достаточно просто изучить его в должной мере.

Во-вторых, следует понимать, что рост численности организации за счет рабочих или социальных активистов возможен только в тех условиях, когда последние (по понятным причинам привыкшие мыслить практически) видят в ней определенный инструмент решения политических задач. Инструмент, позволяющий справляться с тем кругом проблем, которые принципиально неразрешимы с помощью одних только профсоюзных структур или низовых социальных инициатив. Для этого рабочая организация должна быть, прежде всего, эффективной для решения этих проблем; сложно винить рабочих в нежелании тратить время и силы на участие в структуре, ориентированной только на, увы, малоэффективную в нынешних условиях акционистскую работу. К тому же, активисты местных ячеек политических организаций, работающих в профсоюзах или социальных движениях, как правило не могут только своими, локальными силами вести полноценную теоретическую работу — банально из-за нехватки времени. Все это говорит о том, что если организация хочет видеть прирост численности, то в первую очередь ей нужно преодолеть внутреннюю пассивность и изменить внутреннюю структуру сообразно текущим задачам работы с массами: как текущей, профсоюзной, так и пропагандистской, теоретической и, по мере роста осознания общих классовых интересов, собственно политической.

Среди других обвинений звучат упреки в ориентации сугубо на индустриальный пролетариат. Это, конечно же, некорректно, и богатый мировой опыт показывает возможность организации профсоюза в любом коллективе — включая коллективы «бюджетников» и прекарных работников (например, работников общепита), — не говоря уже о социальных движениях, вовсе не привязанных к профессиональной принадлежности.

Помимо критики «локальности» неуместными оказываются и механические отсылки к текстам Ленина, прибегая к которым сторонники «политики, а не волонтерства» пытаются доказать верность своей позиции. К сожалению или к счастью, но максимы из текстов минимум столетней давности, содержание которых было продиктовано нередко сугубо тактическими соображениями, не могут быть механически применены к настоящему моменту. Да, правильно и своевременно говорить о внешней поддержке реформистских тред-юнионов в ситуации, где для сплочения молодого, еще нарождающегося пролетариата все средства хороши — но не в ситуации, где «желтые» и просто сервисные структуры могут только запутать рабочего, и критически важным становится непосредственное участие в строительстве демократических активистских профсоюзов. Правильно и своевременно говорить о важности парламентской трибуны, в стране, только получившей Конституцию после столетий абсолютной монархии — но не в стране, где выборные органы выполняют сугубо декоративные функции, а системная политика давно не вызывает в массах ничего, кроме презрительной усмешки.

А вот о чем действительно нужно оговориться, так это о том, что, разумеется, опора на непосредственную — низовую, непарламентскую и вообще «внесистемную», организационную и политическую работу в рабочей или социальной среде, — не означает, что должны забывать о собственной идеологии и тем более идти на компромиссы с профсоюзной бюрократией. Напротив, именно максимальная политизация, создание прообразов советов и комплектация партийных ячеек должны стать главной стратегической целью работы левых с «низовыми» движениями в обозримом будущем. Тем более вышеприведенные тезисы не могут и не должны трактоваться как призыв полностью свернуть информационную и акционистскую работу и вообще собственно политическую деятельность. Наоборот, все средства хороши — и сама по себе пропагандистская активность среди не участвующих в конкретных инициативах масс, и тем более пропагандистский элемент в работе с активом этих инициатив, иногда приобретающий критически важную роль. Но, повторимся, без акцента на теснейшую практическую работу с участниками профсоюзных и социальных организаций, эффективная политическая организация левого толка сегодня невозможна в принципе.

Какие выводы могут сделать сегодня левые из приведенных выше соображений? Прежде всего, из этого напрямую следует необходимость в окончательном отказе от идеи единого пространства «широкой левой». Принося ориентацию на конкретную практику, централизм и дисциплину в жертву формальному единству и компромиссу между тенденциями, организация неизбежно сталкивается с ростом апатии, бездеятельности, эрозии активистов и разобщения региональных ячеек (предпочитающих изолированную, локальную активность попыткам отстоять свое видение ситуации на организационном уровне). Но и любые попытки сдвинуть «широкий левый груз» с мертвой точки, инициировать единую практическую деятельность приводят лишь к росту внутренней напряженности и увязанию в спорах. И тот, и другой вариант не способствует ни превращению левых групп во вполне работоспособные, активные, развивающиеся классовую организации, ни улучшению внутреннего климата, ни преодолению дистанции между региональными ячейками. Меж тем, все это является краеугольным камнем, непременным условием успешности их будущего.